Про риск

Альпинизм и наши предки

Гипотеза. Альпинизм — это не побег от реальности, а возвращение к первооснове.

  Суть вот в чём: наш мозг — древний (палеолитический) орган, живущий в цифровом мире. Между средой, сформировавшей его, и средой, в которой он сейчас функционирует, — пропасть, и эта пропасть порождает то, что можно назвать нейронным голодом: древние контуры требуют сигналов, которые современная жизнь не поставляет.

  Альпинизм — один из немногих легальных способов накормить этот голод.

Масштаб несоответствия, попробуем визуализировать.

100 000+ лет — Homo sapiens в его анатомически современной форме существует как минимум столько. Некоторые оценки дают 200–300 тысяч. Всё это время мозг формировался в определённых условиях, формировалась его Начальная архитектура.

10 000–12 000 лет — неолитическая революция, земледелие, первые постоянные поселения. Это примерно 5% от срока существования вида.

200 лет — индустриализация, урбанизация, технологическая среда. Это 0,1%.

30 лет — цифровая реальность, интернет, смартфон. Это 0,015%.

Если представить историю вида как суточные часы, то:

23 часа 42 минуты мы жили в дикой природе малыми группами

17 минут мы земледельцы

3 секунды мы живём в мире смартфонов.

Мозг — орган, который перестраивается медленно. Генетическая адаптация требует тысяч поколений. Нейропластичность позволяет индивиду адаптироваться в пределах жизни, но Базовая архитектура остаётся палеолитической. Мы буквально ходим на работу, конторам и торговым центрам с мозгом, заточенным под саванну, лес и горный склон.

Контуры выживания в древнем мозге сапиенса.

Тысячелетия естественного отбора жёстко настроили несколько нейронных систем:

Система угрозы и бдительности — миндалевидное тело (амигдала) и связанные структуры. Мгновенная оценка опасности: хищник? обрывистый склон? враждебный незнакомец? Эта система требует реальных стимулов — физических, пространственных, непосредственных. В современном мире она получает суррогаты: выговор начальника, злой имейл, тревожные новости, задолженность по кредиту. Она активируется — но не разряжается, потому что нет физического действия (бежать, драться, прятаться). Результат — хронический стресс, тревожные расстройства, бессонница. Система крутится вхолостую.

Система вознаграждения — дофаминовые контуры. В палеолите они активировались редко и по существу: нашёл еду, добрался до воды, занял безопасное место, установил социальную связь. Вознаграждение было заработанным — ценой физического усилия и реального риска. Современная среда бомбардирует эту систему дешёвыми дофаминовыми стимулами: сладости, лайки, порнография, шопинг. Система перегружена, порог чувствительности растёт, удовлетворение падает. Изобилие производит голод.

Проприоцепция («шестое чувство» нашего тела, которое позволяет нам понимать, где находятся наши руки или ноги, даже если мы на них не смотрим) и пространственное чувство. Мозг нашего предка непрерывно обрабатывал сложную трёхмерную среду: неровный рельеф, ветви, камни, переправы, подъёмы. Каждый шаг требовал калибровки. Вестибулярный аппарат, мозжечок, моторная кора работали на полную мощность. Сегодня мы ходим по плоским поверхностям, сидим в креслах, смотрим на плоские экраны. Мозг, созданный для трёхмерного мира, живёт в двухмерном. Целые отделы простаивают.

Циркадные ритмы и сенсорная палитра. Древний человек жил в ритме солнца, видел звёзды, чувствовал ветер, слышал тишину. Его сенсорный мир был одновременно беднее (меньше информации) и богаче (информация качественнее, полнее, телеснее). Современная среда переворачивает это: информации бесконечно много, но она почти вся — визуальная, экранная, абстрактная. Обоняние, осязание, кинестетика, температурная чувствительность — целые сенсорные каналы задвинуты на обочину.

Социальные связи. Число Данбара (около 150 человек) — предел социальной сети, которую мозг способен обрабатывать полноценно. В палеолите ты знал всех, с кем взаимодействовал. Каждое отношение было личным, длительным, многомерным. Сегодня мы «знаем» тысячи людей — и ни одного по-настоящему. Мозг, настроенный на глубокие связи с немногими, получает мелкие контакты с многими.

А теперь посмотрим, что происходит, когда человек уходит в горы.

Система угрозы получает настоящий сигнал. Крутой гребень реальный. Гипоксия реальная. Камнепад реальный. Холод реальный. И что критически важно — есть реальное действие в ответ: ты налаживаешь страховку, обходишь опасный участок, лезешь на цырлах, находишь безопасную полку, ставишь палатку, разводишь горелку. Цикл «угроза — оценка — действие — разрядка» работает так, как прежде. Стресс не хронический, а острый — и он разрешается. После этого наступает глубокое спокойствие, которое ни одна медитация не может воспроизвести с той же надёжностью.

Система вознаграждения получает заработанный дофамин. Ты шёл восемь часов. Ты мёрз, устал, боялся. И вот — вершина. Или даже не вершина — просто горячий чай в палатке после тяжёлого дня. Удовольствие пропорционально усилию. Это не лайк и не временное удовольствие от обновки— это вознаграждение, прошедшее через тело, через страдание, через преодоление. Мозг получает тот сигнал, на который настроен эволюцией: ты выжил, ты справился, ты заслужил покой. Кстати, самая вкусная пища, что мне запомнилась на всю жизнь, это две карамельки в конце второго рейса заброски с грузом в Аксу в 1988 году. Ручей перед выходом на поляну, чистая вода и даже не вкус, а именно первобытное переживание удовлетворения вместе с растворяющемся на языке вкусом двух обычных конфеток.

Проприоцепция (см. выше по тексту) и пространство — горы возвращают мозгу его родной трёхмерный мир. Каждый шаг — на рельефе. Каждое движение — в объёме. Скала, лёд, осыпь, снежный склон — бесконечное разнообразие поверхностей, углов, микстовое разнообразие. Мозжечок, вестибулярная система, моторная кора — всё работает на полную мощность. Тело вспоминает то, что знало всегда, но забыло в офисном кресле.

Сенсорная палитра — ветер на лице, холод металла карабина в руке, физическая радость в мышцах, запах скалы, нагретой солнцем, вкус талой воды, звук камня, уходящего в пропасть. Горы возвращают полноту ощущений. Все каналы открыты. Мозг, привыкший к экрану, получает мир — настоящий, плотный, объёмный, опасный, прекрасный.

Малая группа — связка, отделение, экспедиция. Пять, десять, двадцать человек. Ты знаешь каждого. Каждый знает тебя. Отношения — не сетевые, а телесные: вы связаны верёвкой, вы делите палатку, вы зависите друг от друга. Это число Данбара в действии. Это социальный формат, на который мозг настроен.

Циркадный ритм — подъём с солнцем, отбой с темнотой. Никакого искусственного света (или минимум). Мелатонин вырабатывается как положено. Сон — глубокий, животный, восстановительный. Тело синхронизируется с планетой.

Размытие в пространстве-времени.

В повседневной жизни мы ощущаем себя точкой: конкретное место, конкретное время, конкретное «я». Имя, должность, адрес, расписание. Индивидуация доведена до предела. Мы — атомы, разделённые стенами квартир, экранами телефонов, социальной дистанцией.

В горах эта точечность начинает расплываться — и именно это несёт мощнейший психологический эффект.

Пространственное размытие: на большой высоте, на гребне, на стене ты видишь мир в масштабе, невозможном внизу. Горизонт отодвигается на сотни километров. Ты видишь кривизну земли. Пространство перестаёт быть набором комнат и улиц — оно становится непрерывным, и ты в нём — не точка, а часть. Границы тела размываются: где заканчиваюсь я и начинается ветер? Где моя рука и где скала, в которую она вцепилась? 

Это волшебное чувство мне доводилось переживать многократно, первый раз, видимо, на Хан Тенгри, когда мы (Погорелов, Моисеев, Запорожский и я) завершали наш первый реально сложный подъем по ЮЮЗ ребру. Наступала ночь, а мы еще не достигли вершины и в этот момент надо было принимать правильное решение, все в конечном итоге согласились, что надо лезть дальше и спускаться по классике, без бивака, что был оставлен нами на мраморном ребре. Этот рывок в свете заходящего солнца был нашим командным растворением. Мы сходили и благополучно спустились. Это был своеобразный переключатель (if - to), древо наших судеб состоит из множества таких и за нами выбор по какой ветви идти дальше.

Временно́е размытие: в горах линейное время — время расписаний, работа, дом, учеба перестаёт быть главным. Его заменяет циклическое время (день — ночь, подъём — спуск, усилие — отдых) и геологическое время (скалы, ледники, морены — ты видишь тысячелетия). Стоя на гребне, ты не можешь не чувствовать, что эти камни были здесь миллионы лет до тебя и будут миллионы лет после. Твоя жизнь — мгновение. Но мгновение, которое каким-то образом содержит в себе всю полноту.

И вот в этот момент — размытый в пространстве, расплавленный во времени — ты мог бы почувствовать связь с теми, кто был горах до тебя. С палеолитическими охотниками, которые лезли на скалы за диким медом. С теми, чей мозг, чьи нейронные контуры ты носишь в своей голове. Ты мог бы ощутить, что не индивид с именем и резюме. Ты — звено в цепи длиной в сто тысяч лет. И цепь через тебя натянута, вибрирует и звучит.

Это дионисийское растворение тоже. Возвращение к первозданному единству. Но не через вино и оргию, а через холод, высоту и усталость.

Излучение.

Это ключевой момент. Альпинист возвращается — и что-то в нём изменилось. Он не может объяснить что. Друзья видят: что-то другое в глазах, в осанке, в голосе. Не лучше, не хуже — другое. Он побывал там, где большинство не бывает, и принёс оттуда нечто — не информацию, не навык, а качество присутствия.

И это качество интересно для других. 

Есть хороший пример с американским альпинистом Чарли Портером, когда он завершил в одиночку восхождения на Асгард в Баффиновой земле, и…просто молчал об этом достижении, ни сказал никому, даже друзьям. Его излучение было настолько сильным, что в конечном итоге весть о его подвиге все же стала достоянием общественности.

Общество, в котором никто не уходит на край, — больное общество.

Если все палеолитические контуры — тревога, бдительность, потребность в реальном риске, тяга к предельному — подавлены и не находят выхода, они не исчезают. Они уходят в тень (термин Юнга) и проявляются деструктивно: немотивированная агрессия, зависимости, депрессия, навязчивый контроль, паническое избегание любого риска. Общество, загнавшее древнего человека в кабинеты, расплачивается пандемией ментальных расстройств.

Альпинист — один из тех, кто проживает тень за общество. Он берёт на себя риск, страдание, столкновение с хаосом — и возвращается, неся в себе прожитый и интегрированный опыт. Именно поэтому общество интуитивно ценит альпинистов, одновременно логически критикуя: умный то в гору, ух как не пойдет.

Если дальше разрабатывать эту гипотезу, то становится ясно, что мы имеем дело с чем-то гораздо более фундаментальным.

Альпинизм — это ответ вида на зов собственной эволюционной памяти.

Не единственный ответ. Охота, парусный спорт, экспедиционный туризм, даже садоводство — всё это способы подключиться к палеолитическим контурам. Но альпинизм — один из самых чистых и интенсивных, потому что он воспроизводит максимальное количество древних условий одновременно: физическое усилие, реальный риск, трёхмерная среда, малая группа, циркадный ритм, сенсорная полнота, отсутствие технологического буфера.

Не буду приводить некоторые современные научные изыскания на эту тему, хотя они есть. Лично мне идея, что альпинизм и другие риск-практики снимают агрессию с общества приходила еще четверть века назад.

Эволюционная психология даёт нам мозг, спроектированный под палеолитическую задачу: выжить и координироваться в малой группе в опасной, вариативной среде. Современный мир эту задачу снял, но нейронная и гормональная инфраструктура никуда не делась. Альпинизм, как и несколько других практик, воссоздаёт исходную конфигурацию условий.

Альпинизм — это не только спорт. Это не только исследование. Это не только саморазвитие.

Это — вызов к пробуждению.

Юрий Кошеленко